19:12 

это что-то да значит

nvmbr rn
лучшие годы твоей жизни
название: Бог
автор: дождливая.
фендом: Kuroko no Basuke
пейринг: такао|мидорима
жанры: ангст, драма, психология, почти что слэш
предупреждения: оос
кратко о: его голос есть мир

1.
Образы расплываются пятнами — большие, маленькие, большие; чёртова дюжина ложится на поверхность предметов прозрачной дымкой, чтобы потом превратиться в бесформенный кусок чего-то почти важного. Цветного.

Такао накурен.

Он видит дым и чёрные полосы, синий лес и грязно-зелёное болото. И людей, которые в нём тонут. Много беспомощных, пытающихся уцепиться за серую землю, срывающих голос в отчаянии. Искривлённые страшной гримасой лица с мутным взглядом и широко открытым ртом. Выглядит очень отвратительно. Выглядит так, будто они все уже мертвы. Такао наблюдает за этим со стороны.

Такао тонет с ними.

Он рядом.
Он — бог.

Он решает, кто схватит красную нить, упадёт лицом на серое полотно, задыхаясь, ошалело повторяя «я жив», на самом деле уже давно став мертвецом. Такао видит девочку, маленькую улыбающуюся девочку, и его голос звучит над болотом, над лесом, над миром. Его голос есть мир. Каждая вибрация сотрясает сознание всех ещё не умерших и едва живых, но голос звучит только в голове у девочки.

Такао знает.
Он — бог.

— Тебя нет, — говорит.

— Тебя нет, и ты умрёшь, — поясняет.

Девочка улыбается ещё шире; девочка — концентрация мира и счастья. Девочку почему-то совсем не жалко.

Она тоже прозрачная, как и все они — те, что умрут, уже являясь мертвецами. Те, что кричат в болоте. Громко. Оглушающе. Такао слышит каждого, разбирает слова, знает все языки и все молитвы.

Они лгут.

Такао — бог.
Он знает.

Девочка держится за худую плачущую женщину — сморщенную и живую настолько, насколько она может быть живой здесь. С таким богом. Девочка смотрит на него и сквозь него. Девочка улыбается и шепчет, и Такао слышит, слышит, слышит.

— Я вижу, — её голос звонкий; противный. — Он не любит тебя.

Такао решает, что она умрёт первой.

— Он не видит тебя, — скалится, — и не увидит. Ты пустой бог.

Такао чувствует боль — острую и резкую, чувствует кровь и страх и вытаскивает изо рта кнопку. С цветным остриём. Кровь не останавливается, и болото превращается в красный пруд.

Люди исчезают.
Лес исчезает.

Девочка остаётся.

Я — любовь, слышит он, я сильнее тебя. Ты бог. А я — любовь.

Такао ничего не может сказать. Вокруг него тягучая чёрная пустота, вокруг него ничего, вокруг него всё. Он сам — бог. Хреновый бог.

Чернота наваливается, давит на плечи, ноги не слушаются, руки — тоже. Силы покидают, хочется спать, хочется быть, существовать, стать словом «есть» и не закрывать глаза.

Он не твоё, девочка баюкает, он не тебе, он никак.

Темнота обретает тело, становится Мидоримой Шинтаро — к чему бы это, думает Такао. Я здесь бог, выдыхает с воздухом, я. Мидорима выглядит безразличным и пустым, почти что безликим, почти незнакомым.

Обычным.

— Ты мне никто, запомни, — Шинтаро не меняет маску, остаётся олицетворением безучастности и спокойствия.

— Я рад, — Такао врёт.

Боги не плачут, качает головой девочка. Любят, но не плачут.

Девочка исчезает.
Всё исчезает.

---

Такао чувствует боль. Его кто-то бьёт по щекам.

Мидорима нависает сверху, соблюдая тошнотворное личное пространство. Он зол.

— Ты обкурился, идиот. А мне пришлось тебя тащить домой. Такао, успокойся уже.

— Ты не видишь меня, — шепчет Такао.

Я бог, а ты меня не видишь.

Усмешка прозрачной девчонки не выходит из головы.

2.
— Тошнит от тебя, — говорит Мидорима.

— Тошнит от меня, — повторяет Такао, и его голос тихий и спокойный, расползающийся туманом по комнате, сотрясает застывший воздух.

Здесь тихо и очень холодно.

Предметы выглядят размыто или не выглядят вообще никак, будто края смазаны невидимым ластиком, будто мир съеден кем-то большим и жадным. Такао силится вспомнить, зачем он здесь, но вспоминает только одно — Мидориму тошнит.

Такао больше не бог, и здесь холодно — проще сыграть в «угадайку», чем ответить наверняка, что из этого страшнее. Кадзунари чувствует едкую волну отвращения, превращающуюся в едва различимые звуки, голос Шинтаро, который звучит только в его голове.

— Тошнит, — Мидорима кивает, и Такао ищет разницу между ними — два бога, каждый со своим миром, каждый со своим смыслом, каждый... впрочем, Мидориме плохо от Вселенной Такао, Мидориму тошнит. И дальше искать нечего.

Холодно.

Пальцы тонкие и почти негнущиеся от страха, от накатывающего безумия проходятся по тёмным волосам, сползают по шее и останавливаются на глазах Такао. Его смех отбивается от стен, превращаясь в тихий хрип. Такао больше не бог.

Или.

Здесь бог — Мидорима, в этой абсолютной пустоте он мастер, правитель, хозяин. Он — всё. Такао склоняет голову на бок, прекращает смеяться, удерживая внутри кашель и крики, хочется покурить, хочется раствориться, хочется побелеть, чтобы не отличаться от пустоты. Но. Такао знает, что бродить по чужим душам — бессмысленно, что за каждой стоит что-то своё, что-то особенное, после которого хочется вскрыть себе вены или уйти в монастырь. Только вот кому молиться, если бог — ты сам. У кого искать спасение богу?

Мидорима смотрит пристально и зло, разводит руками в попытке оправдать свои слова, но зачем, думает Такао, зачем, если ты здесь — пряник и кнут, царь и слуга, зачем что-то оправдывать и усложнять.

— Педики — это не по мне, поэтому — хватит, — Мидорима не называет Такао по имени, и от этого страшно и хочется захохотать.

Такао стал.

Стал той пустотой внутри Мидоримы — посерел, побелел, заштриховал себя бесцветным маркером, выдрал с корнями цвета из имени и памяти. Просто исчез.

Просто.

Холод обнимает и кутает в невидимое одеяло, хочется поднести руки к губам и подуть — этот мир такой бесчувственный и обычный, что рассматривать нечего. Такао не решается себя согреть. Уважать другого бога и его Вселенную — важно. Хотя что есть важность, если ты бог. Если ты — всё.

— Ладно, — Такао пожимает плечами, вроде и жест, а теплее не становится.

Пожимает плечами ещё раз. И ещё, ещё, ещё, ещё. Смысла никакого. Только обезоруживающая и нагая пустота вкупе с тяжёлым взглядом того, кого ты любишь.

Того, кто знает, что ты его любишь.
Того, кто бог.
Того, кто создал этот мир.

Того, кого блевать тянет от твоего признания.

Такао смотрит прямо и не видит ничего. Белые стены, белый потолок, белые картины. Белый — это ничто, белый — это сумасшествие. Белый — это суть. Мидорима — психопат? Нет, наверное, но ему ли, Такао ли, говорить о чём-то со своим бесцветным миром и разговорчивой девчонкой, которую он хочет убить, но умирает от этого сам.

Холод — это снег, осознаёт Кадзунари, холод — это Мидорима, снег — это Мидорима, что не очень-то и важно. Едва понятен смысл этой Вселенной.

Шинтаро не отводит взгляд, сильный и смелый бог — чего ещё стоило ожидать, за что ещё цепляться. Такао качает головой, Такао говорит девчонке «спасибо» и обещает её больше не убивать. Он знает, что она всё равно оживёт.

Даже если Мидорима начнёт блевать от этого. Девчонка сильнее богов, и это так непредусмотрительно: зачем бог, если есть кто-то, кто может его победить просто каким-то словом, блять, звуком, буквой «л» в начале и «ю» в конце. Мерзость и вершина несправедливости — почти что айсберг, но только тот растает, а вот девчонка растопит сама. Разольётся, как река, затвердеет, как сталь, станет морем и сушей. Заполнит то, что ты так старательно создавал, не спрашивая разрешения.

Тошно.

— Мы будем играть в баскетбол, — голос такой чужой и громкий, такой незнакомый и усталый, что у Такао выхода и не остаётся.

— Будем, — отвечает.

— И на этом хватит, — воздуха всё ещё много, сколько хочешь, столько и дыши, только молчи и слушай. Густой и вязкий воздух.

Молчи и слушай, глупый бог, молчи и слушай.

— Да, — в этом мире наверняка замерзнут листья, думает Такао, живые замёрзнут. Интересно, отогреешь ли?

Мёртвых проще забывать.

Всё равно это всё нарисовано, и какая разница, чем — кем — именно. Белые цвета пожирают, тысячи оттенков и причин скрывать эти оттенки. Тысячи потаённых углов, до которых не добраться никому, даже тебе самому, даже пьяным или накуренным. Всё честно: ты создаёшь и рисуешь, а взамен — не понимаешь, зачем это. Кому это. Ты ли это. Белый проглатывает пустоту, олицетворяя её. Белый — мёртвый. Белый — живой. Холодный.

Девчонка появляется всего на секунду, чтобы улыбнуться — грустно, но победно — и этого достаточно. Боги строят свои миры, боги ломаются о других богов. Всё правильно и просто.

Такао греет руки и обнимает жгучую пустоту.

@темы: фикрайтеровское, knb

URL
   

line of mercury

главная