nvmbr rn
лучшие годы твоей жизни
Автор: Дождливая.

Фэндом: Katekyo Hitman Reborn!
Пэйринг или персонажи: в названиях
Рейтинг: PG-13
Жанры: Гет, Джен, Слэш (яой), Фемслэш, Ангст, Драма, Психология, Повседневность, Hurt/comfort
Предупреждения: OOC, Нецензурная лексика

TYL!5986, Хару не курит (G, ангст, hurt/comfort)

Гокудера помнит: Хару не курит.

Миура спокойно переносит дым, смотрит пристально и с усмешкой и как-то понимающе хмыкает — Гокудере от такого взгляда съёжиться хочется, отвернуться и не быть собой. Никем не быть вообще. Просто не быть. Хару уже давно не девочка, Хару уже три месяца как двадцать пять, но она всё ещё не умеет отказывать ему.

Последнее — главное.
Последнее — больнее всего.
Последнее — для чего.

Гокудера не помнит, когда он стал просить её о помощи — без слов, просто опуская глаза в пол, сжимая губы в тонкую линию и выкуривая сигарету за сигаретой, а она, та самая девочка с искрой, рождённая, чтобы идеально вписаться в мафию — смешно-то как, господи, свешивала ноги с балкона — Миура вроде как боится высоты — и говорила, что Вонгола — это проклятие.

И что спасение — говорила тоже.

А потом они оба говорили, как ненавидят Тсуну.
Любят.

Чёрт его знает, в общем.

Гокудера помнит: Хару заботливая.
Вся пропитанная нежностью и самоотдачей, сотканная из желания защитить и закрыть, спрятать, отдать счастье, тепло, вечность — себя.

Надень шапку, не ешь на бегу, ты свернёшь Ламбо шею, отпусти, высуши волосы — заболеешь ведь — у Гокудеры щиплет в глазах от такой несправедливости: кто, мать вашу, кто позаботится о Хару?

к т о?

Гокудера не в состоянии.

Гокудера способен разрушить, обратить в пыль, прах — во что там ещё обращают; Гокудера способен на что угодно в принципе, но только спасительным канатом он быть не может, не хочет, не получится — колкое и насмешливое «не» со всех сторон. Гокудера тоже в яме — эй, смотрите, вот он, такой же мальчик, рождённый, чтобы быть частью мафии — одним из самых устрашающих её звеньев. Одним из тех, кто считает смерти, как дети — мыльные пузыри.

Они два сломанных робота — возможность выполнять приказы ещё есть, чувств нет, детали сыпятся — соберите нас, почините нас, полюбите нас.

Сделайте хоть что-то со словом «нас».
С нами.

И — нет.

Протягивая Миуре сигарету, кидая зажигалку и наблюдая за медленно плывущими облачками дыма, Хаято помнит: девушка не курит.
Совсем.
Раньше.
Кажется.

Гокудера обнимает её за плечи.

Вонгола остаётся океаном и спасительной лодкой.

8018, «семейные» отношения (pg-13, повседневность, флафф)

Ямамото не успевает увернуться, и тонфы больно ударяют в левое плечо – поразительная точность, хотя другого от Хибари и не ожидалось – оставляя красные следы и содранную кожу – из-под рубашки не видно, но Ямамото чувствует жжение и пульсирующую боль, и это по-настоящему дерьмово, потому что теперь, как минимум, месяц никакого бейсбола.

Эй, Хибари, тебе стоило бы оценить жертву, на которую я иду ради тебя, усмехается Такеши и продолжает уклоняться, потому что, ну, что-что, а сломанные ребра в его планы не входят совсем.

Хибари недовольно цыкает, замахивается, и каждое его движение выглядит четким и отточенным – как будто время замедлило ход, разрешая увидеть детали, но не позволяя ускользнуть от удара. Хотя, наверное, не очень-то и хотелось.

Ямамото не мазохист и быть им не может, но это – абсолютно другое дело.

(С Хибари играть весело)

– Слишком медленно.

Тонфы ударяют по ключицам, кожа синеет за считанные секунды – вот ведь, усмехается Такеши, синие – совсем как тучи, блять – весёлая история о том, как Хранитель Облака калечит Хранителя Дождя – теплые «семейные» отношения – а может, и не такая весёлая, но Ямамото не на что жаловаться.

Он с самого начала знал, что это провал.

С того самого момента, когда Кёя схватил его за горло и прижал к стене, а потом сказал, что голову ему оторвёт, если Ямамото ещё раз разобьёт в школе окно, и плевать, случайность это была или нет. С того самого момента, когда Такеши понял, что у него встал.
На Хибари.

Надо же.

Ямамото не гей, Хибари не женщина – пара занимательных фактов из биографии Вонголы. Пара занимательных фактов, волнующих Ямамото в последнюю очередь.

(Надо же)

– Противник, который не нападает, – бесполезный противник, – говорит Хибари и замирает в двух шагах от Такеши. Он больше не бьёт.

Сам Кёя – бесцветный голос, незаинтересованный вид и кривая усмешка. Почти что отличительные признаки, и это смешно.

Потому что Ямамото знает их все.
Незначительные детали, незначительные выпады, незначительные привычки – незначительное всё.

Хибари любит чай, сон после обеда, детей и тишину.
Хибари любит Намимори и высоту.
А ещё птиц.

Ямамото не Намимори, не ребёнок и уж точно не птица – и любить его, в общем-то, не за что.
Вполне себе логичный вывод.

Ямамото и ссадины, Хибари и тонфы – дружеская встреча, дружеский диалог, дружеское «изобью тебя».

Ямамото не мазохист. Наверное, нет.

Только, блять, избегать Кёю совсем не хочется, уворачиваться от ударов – тоже. Хочется скорее наоборот, и Ямамото не мазохист, но определенно идиот.

Потому что если разбивание окон – единственный способ привлечь внимание Хибари, то окна будут разбиваться.


8695, американские горки (pg-13, ангст, повседневность)

У Киоко мягкие губы – Хару не знает этого наверняка и только исподлобья косится, рассматривает, отпечатывает в памяти, как Сасагава целует брата в щеку.
Наклоняется – тихо, слово по дуновению легкого весеннего ветерка, и оставляет на щеке Рёхея след от малинового блеска.

Хару уверена, что вкус у поцелуя Киоко тоже малиновый – сладкий и свежий, с нотками лета и тепла, а ещё – невесомой защиты.

Сасагава – лето и весна в одной подарочной коробке – интересно, кому же она достанется – мягкая и живая, дотронется своей маленькой ладонью, скажет: «боль уйди», и становится легче. Не болит.

Почти.
Только внутри.
Чуть-чуть.

Хару закрывает глаза, выводит на полях тетради кривоватое «поцелуй», надавливает на ручку, зачёркивает-зачёркивает-зачёркивает, и так без конца. Раз за разом. Каждый день.
Час.
Минуту.

Хару хмурится.

У Киоко мягкие губы, и эта мысль не даёт Миуре покоя – приятно тянет внизу живота и жжётся под рёбрами; плещется где-то в глубине и отзывается теплотой на каждое движение. Странно это.

У Хару перед глазами сотни картинок с Киоко, а должна бы быть математика.

Вот они идут по торговому центру (на Сасагаве лёгкая блузка и короткая юбка – господи, что за испытание), вот – по парку, у Киоко в руках мороженое, и на нём следы малинового блеска, вот – Сасагава лежит у неё дома на кровати и говорит о том, каким тяжелым был день (у неё приподнята футболка, и солнце офигенно точно падает на открытую кожу – ага, тяжёлый день, куда там, Хару тогда думала, куда бы деть свои глаза, чтобы не умереть на месте – и это было действительно тяжело).

Миура трясёт головой, склоняется над тетрадью и злобно цыкает, опуская голову на стол. Да чёрт бы тебя побрал, Киоко! Выйди ты уже из моей головы, думает она, оставь, оставь, оставь.

Но её не отпускает. Хару кажется, что мир переворачивается; грёбаные американские горки – её всегда укачивало. Даже на небольших качелях.

А тут – это.
Девочка с малиновым блеском и ветром позади себя.

Хару достаёт телефон, набирает номер, и когда на том конце говорят счастливое «привет», резко спрашивает:

– Ты любишь американские горки?

– Меня укачивает, – отвечает удивлённо Киоко.

Меня тоже, усмехается Хару, но поделать с этим ничего нельзя.

@темы: фикрайтеровское, зовите меня пиздец